Top.Mail.Ru
Ваш тайный советник
Судьбы

Чайковский — фэшионист и трендсеттер

Самый известный русский композитор, «наше музыкальное всё» Пётр Ильич Чайковский был многогранным человеком. О нем до сих пор ходит множество легенд, сплетен и слухов. С точностью про Чайковского можно сказать лишь то, что он был музыкальным гением и безудержным модником. 


«Чижик-пыжик» 

Первой одеждой Чайковского были... платья. По обычаю того времени девочек и мальчиков до пятилетнего возраста одевали одинаково: в платья, едва доходившие до колен, и панталоны. В середине XIX века в моду вошел английский костюм, и детскую одежду обычно шили из ткани в шотландскую клетку. Хотя семья Чайковских жила далеко от столицы — в Воткинске, где отец будущего композитора работал начальником сталелитейного завода, модный дресс-код строго соблюдался. 

Повзрослевшего Петю мать переодевает в «мальчуковое» — длинные брюки и темную курточку. Когда десятилетний Чайков­ский поступил в Импера­торское училище правоведения в Петер­бурге, на долгие годы его одеждой стала казенная форма — темно-зеленая короткая куртка с позолоченными пуговицами. Из-за цвета униформы правоведов прозвали «чижиками-пыжиками». 

Мало того, что Чайковский терпеть не мог казенный наряд, так еще приходилось выносить военную муштру! В 1840‑е годы в Училище правоведения ввели казарменный режим, на должность директора назначили генерала. Когда Чайковский перешел учиться в последний класс, к военному мундиру добавилась шпага. 

Самая большая вольность в одежде, которую Пётр Ильич мог себе тогда позволить, — застегнуть форменный пиджак только на верхнюю пуговицу. Это считалось отчаянным щегольством и нарушением запретов, поэтому он бунтовал вдали от школьных стен. А вот против чего в своем костюме Пётр Ильич не возражал — это фетровая шляпа с золотой петлицей. Его младший брат Модест вспоминал: «Правоведская треуголка для массы окружена почти таким же ореолом велико­светскости, как каска пажа и красный воротник лицеиста. Это неосновательное предубеждение породило и некоторый оттенок тщеславия в самих правоведах и имело, хотя и слабое, но несомненное значение в жизни Петра Ильича этого периода». 


Модный шик и светский лоск 

После выпуска из Училища правоведения Петру Ильичу так и не удалось расстаться с форменным сюртуком с отложным воротником и золочеными пуговицами — он поступил на службу в Министерство юстиции. Но зато вне рабочих стен он превращался в светского модника. 

Его друг композитор Гермам Ларош вспоминал: «Двадцатидвухлетний Чайковский был светский молодой человек, одетый несколько небрежно, в платье дорогого портного, но не совсем новое, с манерами очаровательно простыми и, как мне тогда казалось, холодными; знакомых имел тьму, и когда мы вместе шли по Невскому, сниманиям шляп не было конца». 

Петербург в то время был не только самым культурным, но и самым модным городом. Во второй половине XIX века только на Невском проспекте было почти 100 магазинов модной одеж­ды и еще 50 мастерских, где шили на заказ. Да вот только жалованья на моду Чайковскому хватало с трудом, о чем он очень переживал. В качестве титулярного советника получал 50 рублей, а костюм, сшитый у портного, стоил от 20 до 40 рублей, пара брюк — 15–20 рублей. Поэтому ему приходилось пользоваться услугами недорогих портных или рыться в поисках модной одежды в конфекционах — то есть в секонд-хэндах. 

Ценой невероятных усилий он собрал гардероб, в котором не стыдно было появиться в Летнем саду, консерватории, ресторане или театре. Основу гардероба составляли вестоны — темные однобортные пиджаки, обшитые тесьмой по борту и обшлагам, визитки — пошитые из тонкой шерсти сюртуки, застегивающиеся на одну пуговицу, свободные панталоны, шелковые галстуки-бабочки. 


«Юриспруденцию на дудку променял!» 

Но вскоре Чайковский, уверенно распрощавшись с чиновничьим прошлым, рванул в новый мир. Про казенное платье теперь можно было забыть навсегда. Он начал учиться музыке, посещать классы Русского музыкального общества, а в 1862 году поступил в только что открывшуюся Санкт-Петер­бургскую консерваторию. 

Теперь он был в обществе художников, где никто не старался следовать моде, а наоборот, все одевались нарочито неряшливо. «Петя ходил в потертом пиджаке и вместо белья имел какое-то отрепье», — вспоминал Модест Чайковский. Будущий композитор отращивал волосы и бороду, образ дополняли помятые серые пиджаки и мешковатые черные сюртуки. Он начинает походить на студентов‑народовольцев, образ которых просвещенные горожане пытались в то время романтизировать. Хотя это были бедолаги в мятых шляпах, нередко делившие одну шинель на двоих. Брат Чайковского сокрушался: «Его дразнят длинными волосами, которые он себе отпускает, удивляются, порицают. От светского молодого человека не осталось и следа. Он внешним образом переменился так же радикально, как и во всех других отношениях». Аскетизму способствовало и то, что отец лишил Чайковского своей финансовой поддержки, так как потерял пост директора Технологического института, где прослужил последние пять лет. 

Чайковский
«Петя ходил в потертом пиджаке и вместо белья имел какое-то отрепье»

«Эх, Петя, — сокрушался дядя Петра Ильича, — что же ты юрис­пруденцию на дудку променял!» Но переживал он напрасно. Чайковский, закончив в 1865 году консерваторию с серебряной медалью за кантату на оду Шиллера «К радости», получил от Николая Рубинштейна предложение стать профессором гармонии в московском отделении Русского музыкального общества. Оно было создано по инициативе брата Николая Григорьевича, композитора и пианиста Антона Рубинштейна. 


Модник-аскет
Началось очередное модное преоб­ражение Чайковского. Его первое появление перед коллегами и учениками в монументальной шубе поразило всех. Эта длинная, до пят, енотовая шуба, была подарена композитору Апухтиным, его другом по Училищу правоведения. Несмотря на некую театральность, она вписывалась в контекст — тогда в моде были славянофильство, «хождение в народ» и стиль «а ля рюс». В ней-то он и отправился из Петербурга в Москву. 

Еще одним модным подарком был фрак, тоже с чужого плеча. Старший коллега, Николай Рубинштейн, посмотрев на сюртуки и фраки Чайковского, прыснул со смеху. Дело фраком не ограничилось, в письме к своим братьям Пётр Ильич писал о Рубинштейне: «...ухаживает за мной, как нянька. Сегодня он подарил мне насильно шесть рубашек, совершенно новых, а завтра хочет насильно везти заказывать платье». 

Преображение удалось. Исаак Букиник описывал внешность Петра Ильича так: «Был всегда аккуратно одет и производил впечатление европейца. Такой благородной внешностью не отличались наши профессора консерватории, и Чайковский выделялся на этом фоне». 

Чайковский
Фотопроект Екатерины Рождественской «Частная коллекция»: «Портрет П. И. Чай­ковского, Сварог В.С.», (модель Виктор Вержбицкий) Фрагмент

В 1870‑е годы заработки Чайковского пошли в гору, тут-то и напомнили о себе гены деда-француза Михаэля Асиера. «Вчера и сегодня я таким гоголем расхаживаю по Парижу и тешу себя сладким сознанием, что ты не узнал бы своего братца, увидевши его в новом пальто, в цилиндре, в элегантных перчатках» — хвастался Петр Ильич своему брату Анатолию. В Париже композитор скупал белье, костюмы, шляпы, перчатки, трости. 

Именно Чайковский ввел в России моду на «художественный» пиджак. Темно-синий, однобортный, короткий, со срезанными полами и мягкими неширокими лацканами пиджак выглядел расслабленно и неформально. Такой фасон любили Стефан Малларме и Оскар Уайльд. Консерваторские студенты и молодые сочинители стали усердно копировать стиль Чайковского. 

Но разве за ним можно было угнаться? 1 июня 1893 года в Кембридже во время университетской церемонии присвоения звания почетного доктора Петра Ильича обрядили в белую шелковую мантию, обшитую бархатом, и черную бархатную шляпу с полями. Со времен Петра Ильича доктора музыки до сих пор облачаются в этот наряд. 

Дома, в одиночестве, Пётр Ильич выглядел аскетом. Его домашняя одежда — халаты, простые рубашки-косоворотки, а на улице в промозглую погоду — обычные резиновые сапоги. У Чайковского была любимая «рабочая одежда» — старый халат очень большого размера. Петр Ильич писал музыку, завернувшись в него. Этот халат он очень любил, привык к нему, к его теплому запаху, смешанному с запахом тысяч выкуренных папирос. Кроме Алеши, который много лет был слугой и близким другом Чайковского, никто никогда в рабочем халате композитора не видел. 


Ольга ГОРШКОВА


Интересный факт

В кружевах и бриллиантах 
Чайковский любил эпатаж, маскарады, переодевания. Однажды Пётр Ильич со своим другом поспорили, что смогут так затейливо нарядиться на маскарад в Артистический кружок, что не узнают друг друга. Этим близким товарищем Чайковского, с которым они любили друг над другом подтрунивать, был музыкальный критик и профессор Московской консерватории Николай Кашкин. Композитор, кстати, посвятил ему романс «Ни слова, о друг мой». Исполнение этого розыгрыша осложнялось тем, что на общественных маскарадах мужчины, в отличие от дам, не надевали масок. Николай Кашкин перед праздником зашел в парикмахерскую, сбрил начисто бороду и усы и в таком виде поехал на вечер. Не все смогли его рассекретить, и он даже успел представиться заезжим музыкантом и завести новые знакомства. Чайковского Николай Дмитриевич так и не увидел, зато, как и все остальные, заметил яркое появление очень элегантной высокой дамы. Она была одета в необычайно роскошное домино (длинный плащ с капюшоном) из черного кружева, ее шею усыпали бриллианты, в руках она держала веер из страусовых перьев. Дама величественно прогуливалась под руку со своим кавалером. Она несколько раз прошла мимо столика, около которого сидел со своими собеседниками Николай Кашкин, как вдруг, поравнявшись с ними, остановилась, широким жестом ударила себя по лбу и воскликнула мужским голосом: «Идиот, да ведь он же обрился!» Этим Чайковский себя и выдал.

image